«Наш XIX век. Феномен культуры и историческое понятие». Заметки с конференции

Денис Сдвижков
Denis Sdvizkov

Говорить о хронологии в истории принято извиняющимся тоном, как о меньшем зле. В то же время очевиден рост интереса к временным моделям и феномену времени, который не ограничивается национальными рамками и представляет собой вполне глобальное явление. Очевидно, что и сами дискуссии вызваны потребностью осмысления временных промежутков относительно глобализующихся пространственных.¹ Этот интерес руководствуется прежде всего историософскими соображениями «ремесла историка», но как следствие и отфильтровывается массовым сознанием практикующего цеха в тихую заводь «вспомогательных исторических дисциплин».

Прошедшая 19-20 мая 2011 г. в Германском историческом институте в Москве и организованная совместно с Высшей школой экономики конференция «Наш XIX век. Феномен культуры и историческое понятие» должна была как раз иметь в виду время как объект собственно исторического исследования. В отличие от распространенного интереса к разломам и переходным периодам, обостряющим восприятие времени,² мы взялись за предмет с другого конца – через исследование временных континуумов, с которым ассоциируют себя действующие лица в истории. Общей рамкой для этого и был выбран «XIX век». Почему именно он?

Темпоральные модели давно предметом интереса историков повседневности и исторической антропологии, однако фокус этого интереса как правило, простирается на до- и предмодерную эпоху, а не сам модерн.³ Антропологический подход к прошлому как иному, характерный для переворота в понимании средневековья и раннего Нового времени, оканчивается в России 18-м или самым началом 19 века по окончании наполеоновских войн. Дальше эта инаковость осознаваться перестает - и «XIX» век воспринимается таким, каким он хотел себя видеть. Но насколько XIX век действительно «наш»?
Исследуя временные модели, мы стремились понять соотношение «современностей» XIX века и нашей. В какой мере последующие разрывы XX века – для нас прежде всего 1917-1991 гг. - дают право говорить о multiple modernities в этом, временном, а не пространственном смысле. Или, может быть, цезура 1917-1991 гг. дает в России особую «привилегию отчуждения», без которой нет анализа?

Историософский смысл этого анализа мы видели в следующем: атомизированное нововременное мышление, сказывающееся в членении времени, непременно оговаривает при этом и условность этого членения, в соответствии с представлением о времени как едином непрерывном потоке. С динамикой модерна на смену «эпохам» приходят «века» - именно они структурируют «современность». И именно «веку» безговорочно отказывают даже в призрачной легитимации, какой пользуются «эпохи» - для тех существуют пусть спорные, но хоть какие-то длительные основания, вроде «феодализма» для «средних веков». «XIX век» рассматривается как особенно фантомный предмет, и нарезание из него кусков разной длины на манер колбасного отдела («ничего, если побольше?») особенно популярно. Не то, чтобы это было плохо или хорошо – просто хочется понять, как рефлексия историков соотносится тут с установками действующих лиц истории.

Очерченная во вступительном слове организаторов, эта проблематика разделилась на конференции на три блока:

- Как XIX век говорил о себе? – и прежде всего устами не-историков
- Как о нем говорили и говорят «другие» во времени?
- Как об аналогичных проблемах говорят коллеги по «смежным» эпохам?

Обсуждение того, заявлял ли о себе, и если, да, то как сам «XIX век», сосредоточилось на том, где, в каких областях и сквозных темах следует искать это самовыражение. И на том, как хронологически выстраивалась эта временная модель.

Анализ семантики «начала нового века» представили в своих докладах в разных вариациях Андрей Андреев (Москва), Вадим Парсамов (Москва) и Денис Сдвижков (Москва). А.Андреев рассказал о попытке переосмысления века в семантике Священного Союза – расшифровав до тех пор скрытые смыслы и обстоятельства истории возникновения песни „Stille Nacht“. В.Парсамов и Д.Сдвижков оба проследили возникновение и развитие понятий, связанных с новым веком. Парсамов исследовал временной промежуток, отделяющий в сознании современников XVIII от XIX века. Сдвижков на материале более длительного периода 1780-1860 гг. реконструировал строимые планы, этапы и средства формирования концепта «XIX века» как «века интеллигенции».


В поисках рамок

Несколько докладов связали переосмысление времени и формулировки временной идентичности с процессом становления образованного otium, отделением личного досуга от рабочего времени. И связанное с этим эмоциональное переживание времени как разочарование (Виктория Файбышенко, Москва), скука (Вера Дубина, Москва), праздность/досуг (Светлана Малышева, Казань). По В. Файбышенко, противопоставленное канонизированной античности состояние «современности» мыслится через разочарование задолго до «кризиса культуры» fin de siècle, с позднего XVIII века. Напутствующей для конференции стала приведенная ей фраза Гете о том, что современный человек «при каждом почти размышлении бросается в бесконечность, для того, чтобы в конце концов, если ему это удастся, снова вернуться к какой-нибудь ограниченной точке».

В.Дубина, анализируя российский феномен скуки, также сравнивала его с немецким материалом, подчеркнув, что скука рассматривалась как легитимный способ ощущения времени, не воспринимавшийся как отклонение от нормы и не подвергавшийся всеобщей медикализации. С.Малышева анализировала на материале конца 19 века отражение в сфере массового досуга процессов складывания модерновой темпоральности, проводя также интересные сравнения для Казанской губернии между русским и татарским населением.

Для многих участников оказалось удобно в качестве рамок говорить о временном феномене XIX века и темпоральных моделях на богатом накопленном материале spatial turn, исходя из пространственных координат и идентичностей и обращая внимание на темпорализацию пространственных представлений.

Ирина Кулакова (Москва) остановилась на путешествиях как органическом для XIX века способе восприятия мира с точки зрения синтеза пространственного и временного измерения; в частности, в становлении жанра путешествий по России как паломничества к местам ее новосозданного «прошлого». Александр Полунов (Москва) отметил в своем докладе о К.Победоносцеве, что за мнимым изоляционизмом философии Победоносцева скрывалась постоянная отсылка к «западным» источникам, к феномену консерватизма как общеевропейскому модусу отношения к текущему веку, а сеть знакомств и корреспонденции Победоносцева подчеркивала этот пространственный континуум.

Речь шла также об «имперской» структуре XIX века. Анатолий Ремнев (Омск) отметил на примере «сибирского короткого XIX века», что периферийное положение региона воспринималось не только как пространственное, но и как временное. О периферии иного рода говорила Елена Корчмина (Рязань), остановившись на особенностях «провинциального» XIX века. Доклад Яна Сурмана и Франца Филлафера (Вена/Берлин/Констанц) был посвящен «Габсбургскому» XIX веку. В значительной степени центрально/восточноевро-пей¬скому сравнительному материалу были посвящены и тезисы Мачея Яновского (Варшава/Будапешт) об особенностях развития здесь исторического мышления – оба доклада были призваны дать почву для сравнения русского XIX века с «другими» в пространстве. Но тут же наметился и переход к следующему блоку о нарративе «XIX века» у «других» во времени. Маргарита Фабрикант (Минск) представила белорусский „XIX век» как сконструированный постфактум, асинхронно, «золотой век» национализма. О схожих сюжетах говорил и Алексей Миллер (Будапешт/Москва), в общем касаясь XIX века как века империй. Его доклад также в равной степени относился к нарративу о «XIX веке», поскольку взгляд на XIX век как «век национализма», эсхатологически ведущий империи к гибели в I Мировой войне по нему - результат аберрации исторического сознания, искажения многоплановости XIX века в нем самом и в последующем.

О веке вне века

Говоря о «тропах века», конференция рассматривала ситуации, темы и механизмы, формировавшие образ XIX века постфактум. В общем для мемориализации века исключительную роль играл пафос канонизации, „классики» и «золотого века», имеющие ключевое значение в коллективной исторической памяти (Ян Ассманн).

Елена Вишленкова (Москва) остановилась на том, в какой степени XIX век предстает в России «классическим веком» университетской культуры. Постепенное выстраивание и изменения в семантике «легенды декабристов» от самого XIX века до настоящего времени обрисовала Ольга Эдельман (Москва). Оксана Рафалюк (Москва) рассказала в общем об истории термина «золотого века» в применении к русскому XIX веку, а Борис Степанов (Москва) - об инструментализации канона русской музыкальной классики для «перезагрузки» послевоенного советского режима.

Наконец, Наталья Проскурякова (Москва) смотрела на XIX век скорее с «другого берега» - не анализа его как временной модели и «места памяти», а конструирования для учебных целей по изобретенным самим веком лекалам «макрообъяснительных моделей». В этой перспективе XIX век предстал как национальный «век модернизации».

Последовавшая дискуссия и весь ход конференции показали, что именно эта часть, исследование нарратива о «XIX веке» и соотношение его с собственным исследовательским полем, наименее сфокусирована и наиболее проблематична для историков этого века.
В центр дебатов об антропологии моделей времени в XIX веке естественно выдвинулась тема поколений. Как в «веке» соотносятся антропологическое (чело-век) и историческое измерение? Насколько структура поколений определяет структуру «большого» века? Как в определении границ исторических континуумов участвует смена поколений? Каково при этом соотношение преемственности поколений с формулой конфликта «отцов и детей», которая определила в сознании потомков образ русского XIX века? Анна Серых (Самара) показала, как происходило становление самого понятия «поколение» в XIX веке, - в мемориализации «поколения декабристов», и в профессиональном историческом дискурсе второй половины XIX – начала XX века. Смена «поколений» была здесь созвучна со схемой исторического прогресса. Тогда как Елена Марасинова (Москва) и Алекса фон Виннинг (Тюбинген) с разных точек зрения стремились релятивировать эту унаследованную с конца XIX века «поколенческую» парадигму. Е.Марасинова – для начала XIX века, указывая на преемственность екатерининских «стариков» и «поколения Чацкого». Фон Виннинг – для конца XIX века, иллюстрируя на материале семейства Мансуровых, тесно связанных с церковными социальными инициативами, относительность не только «прогрессивной» смены поколений, но и представления о тотально секуляризующемся XIX веке.

Завершающий доклад конференции – Марии Тарутиной (Йель) был посвящен на материале творчества Михаила Врубеля тому, как новое ощущение «современности», моделей авангарда и модернизма 20 века в искусстве зарождалось в XIX веке. М.Тарутина сделала упор на том, что становление этого нового визуального языка не знало центра и периферии, иллюстрируя синхронизацию и даже опережение создания художественных форм, выражавших новое ощущение времени, на российской «периферии» в сравнении с традиционным центром во Франции. В последующем обсуждении тематизировалось соотношение периодизации XIX века по историческим и художественным критериям. Об этом шла речь и в тексте Марии Майофис (Москва) о дефинициях «романтизма» и «реализма». Это обсуждение предваряло завершающую дискуссию, в которой дебаты конференции сопоставлялись с материалом коллег по цеху.


XIX и другие

Сопоставление должно было помочь выяснить, в каком контексте находится то, о чем говорилось на конференции: насколько уникальна временная модель «XIX века», а также - как мыслят и чем аргументируют свои временные границы специалисты по смежным периодам, раннему Новому времени, «долгому 18-му» и «короткому 20-му веку»? Павел Уваров (Москва) рассказал о ведущихся цехом дискуссиях по пониманию «средневековья» и лишь недавно утвердившегося в России «раннего Нового времени». По его мнению, «онтологичность» этих, в конечном счете также условных («периодизация вредна»), делений обосновывается организацией социальной жизни средневековья вокруг понятий, в общем вписывающихся в традиционное понимание «феодализма». А обоснованность существования раннего Нового времени, соответственно – в фундаментальном перевороте, начиная с XVI века, сферы социального, а вместе с ней и темпоральных моделей. Другой акцент был сделан на глобальности этих процессов - во всяком случае, применительно к России.

В отличие от все же наличных, структурных элементов у Уварова единство «долгого XVIII века» Анны Ананьевой (Майнц) понималось не в смысле когерентности, связности, а скорее как динамическое поле, в котором огромную роль играют коммуникативные процессы, в духе понимания Просвещения как «общественности» Хабермаса. «Долгий XVIII век“ предстал своего рода лабораторией модерна: век проектировал, обсуждал, отбрасывать или проводил в жизнь дискурсивные фигуры и модели «нового», которое следующим веком было осмыслено как «современность».

Наоборот, именно потому, что границы «короткого XX века» кажутся очевидными, Николаус Катцер, в отличие от своих коллег, видел свою задачу скорее в том, чтобы подчеркнуть относительность этих границ. Системная постановка вопросов и результаты исследований после «архивной революции» 1990-2000-х в Восточной Европе по-разному влияют на перспективы видения, утвердившиеся в общественном сознании. С одной стороны, резче профилируется водораздел 1861 года, с другой – благодаря своему все же не конца растраченному наследству кажется, что «долгий‘ XIX век вторгается в ‚короткий‘ век ХХ-й и даже в современность».

Заключительная дискуссия развернулась о необходимости и полезности понятия „XIX век», и в целом об эпистемологической ценности определения временных рамок исследовательского поля для этого периода. А.И.Миллер не увидел необходимости в такой общей временной парадигме, а А.Ю.Андреев высказался за то, чтобы руководствоваться в каждой области исследований «своей» историей – как, например, для истории университетов. Тогда как Д.А.Сдвижков призвал к здоровому корпоратизму исследователей XIX века, отсутствие которого сказывается в фрагментированном восприятии века. Наконец, по эмоциональному заключению П.Ю.Уварова в конце дискуссии, опыт показывает, что не определенное экспертной корпорацией исследовательское поле помогут определить за нее другие.

Подводя итоги, организаторы конференции сделали вывод, что в „изобретении XIX века“ проявляют себя долговременные тенденции объективации внешнего мира и времени в нем. Это объективированное время истории равнозначно социальному времени – осознание и формулировка «современности» XIX веком привязана к «социальности» («социальность - или смерть» у В.Г.Белинского). Вербальные средства, удобные для коммуникативных практик модерна, играют в формулировке временных идентичностей в XIX веке решающую роль, потеснив, но не вытеснив иные. Наряду с темпорализацией пространственных категорий («Запад», «Россия» и т.п.), связанных прежде всего с процессами нациестроительства, - и время, наоборот, из локального становится глобальным. «XIX век» мыслился как общеевропейский.

Главный вывод - изучение временных идентичностей XIX века составляет исследовательскую проблему, но это не значит, что здесь нет предмета исследования. По мере приближения к модерну историю эпох сменяет история процессов. Однако разделяя хронологическую условность истории и «реальность» историй - национализма, модернизации, университетов и т.п., исследователи игнорируют голоса участников этих процессов, для которых привязка во времени имела в условиях кризиса ценностей экзистенциальное значение, и которые мыслили себя «людьми XIX века».

По результатам конференции планируется выход в свет сборника статей в серии Historia Rossica издательства НЛО.

(Международная конференция проходила 19-20.05.2011 в Германском историческом институте в Москве. Организаторы – Е.А.Вишленкова (ГУ ВШЭ), Д.А.Сдвижков (ГИИМ))