Повседневность, коммуникации и коды тоталитаризма на практике и в теории: "Жатва отчаяния", "Totalitarian Communication"

В киевском издательстве "Критика" вышел из печати украиноязычный перевод книги Карела Беркхоффа ""Жатва отчаяния" (оригинальное издание: Karel C. Berkhoff. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule. Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 2004. xiii, 463 pp. ISBN: 0-674-013-131):

Карел Беркгоф. Жнива розпачу: Життя і смерть в Україні за нацистського режиму / Пер. з англ. Тараса Цимбала. Киiв: "Критика", 2011.

О социологе Тарасе Цимбале, переводчике книги, и его работах можно узнать подробнее здесь.

Из предисловия Карела Беркхоффа к украиноязычному изданию монографии:

"Эта книга рассказывает историю повседневной жизни в крупнейшей колонии нацистской Германии и оценивает последствия нацистского режима на территории, которая более двух десятилетий находилась под советской властью, - в Райхскомиссариате Украины, созданном в 1941-м и ликвидированном в 1944 году. Фактически это первое подробное описание жизни местного населения в условиях оккупации. Я ставил целью написать территориальную, а не национальную историю. То есть это не исследование, относящееся к истории Украины в годы Второй мировой в целом, а исследование, относящееся именно к истории Рейхскомиссариата, который охватывал значительную, хоть и не всю территорию Украины; к тому же я буду рассматривать не только повседневность украинцев, но и всех жителей на его территории. Такой подход требует дополнительного обоснования. Проводя исследования и подготавливая эту книгу, я основывался на том, что лучшим обрамлением для изучения Европы времен Второй мировой войны являются тогдашние территориальные единицы. Большинство исследований, посвященных захваченной Восточной Европе и территориям Советского Союза, не учитывают этого принципа. Украинские историки часто полагают, что можно изучать события времен Второй мировой войны все вместе на всех землях, где жили украинцы (хотя они и разделены между несколькими государствами). Западные же и российские историки часто исходят из убеждения, что можно одновременно изучать военные события на всех территориях, входивших в состав Советского Союза по состоянию на середину 1939 года или даже на начало 1941-го. Польские историки, в свою очередь, думают, что можно одновременно изучать события 1939-1945 годов «во Второй Речи Посполитой» или «на территории Второй Речи Посполитой», хотя на протяжении обозначенного периода такой республики не существовало. Эта же книга касается событий только на территориях, которые в конце вошли в состав Рейхскомиссариата Украины.

В центре моего внимания будут находиться «коренные жители», или «коренное население». Хотя обычно принято считать коренным только население, принадлежащее к титульной национальности соответствующего государства, я вкладываю в этот термин другое значение (и употребляю его без всякого злого умысла). Поэтому я буду называть «коренным» все население Украины до прихода немцев и интересоваться опытом и восприятием событий не только со стороны украинцев, но и, насколько это возможно, евреев, цыган, русских и этнических немцев. Коротко говоря, моей целью является многоэтническая история. Впрочем, украинцам, как крупнейшему составляющему населения Рейхскомиссариата, будет уделено соответственно больше внимания. Поляки не будут на первом плане этой книги из чисто практических соображений: эта работа сосредотачивается на событиях, происходивших в территориальном ядре Рейхскомиссариата, поскольку таким образом можно лучше выявить не только суть нацистского режима, но и длительное влияние советской власти, которая контролировала центрально-украинский регион в течение двух десятилетий. Поляки Рейхскомиссариата жили преимущественно на землях западной Волыни, находившейся под советским контролем лишь в течение короткого периода 1939-1941 годов. Чтобы выдержать концептуальное сосредоточение на центральноукраинском регионе, я почти обойду вниманием соседнее административно-территориальное образование со значительной долей украинского населения, которое называлось Генерал-губернатором (Генеральной губернией) и в состав которого входили польский Краков и украинский Львов, а также четыре пресловутых нацистских лагеря смерти.

Эта книга прежде всего, хотя и не только, пытается воссоздать историю «снизу». Я убежден, что только так можно донести читателю привкус ежедневного опыта местного населения в условиях нацистской системы.

Даже рейхскомиссару этого региона, Эриху Коху, будет уделено мало внимания. В повседневной жизни население практически не видело нацистского руководства, Кох проводил большую часть времени вне Рейхскомиссариата, в Восточной Пруссии. Поэтому, опустив большое количество подробностей, связанных с деятельностью этого руководства, можно представить более реалистичную картину тех трудностей, с которыми сталкивались местные жители. «Немцами» я буду называть лиц, которые официально были гражданами Третьего Рейха во время войны. Понятие «нацисты» касается членов нацистской партии. Употребляя прилагательные «нацистский» и «немецкий», я не буду придерживаться какого-то конкретного правила. Две фракции Организации украинских националистов в исследовании будут называться бандеровцами и мельниковцами. Эти неформальные названия происходят со времен войны, и я, в отличие от советских или других критиков, буду пользоваться ими без тени пренебрежения, просто для того, чтобы избежать излишнего употребления аббревиатур. При переводе книги с английского оригинала было исправлено несколько (в некоторых случаях важных) ошибок".


*** **** ****


Kirill Postoutenko (ed.). Totalitarian Communication: Hierarchies, Codes and Messages. Bielefeld: transcript Verlag, 2010, 320 S. ISBN: 978-3-8376-1393-3.

Тоталитаризм был объектом обширных коммуникативных исследований с момента своего исторического расцвета: уже в конце 1930-х гг. такие крупные деятели культуры, как Джордж Оруэлл или Ханна Арендт были заняты описанием визуальных и вербальных языков сталинизма и нацизма. После войны многие модные тенденции в области социальных и гуманитарных наук (от Begriffsgeschichte и Egо-Documentology до критической лингвистики и критического анализа дискурса) восприняли призыв продолжить эту медиа-центричную тенденцию в условиях растущей политической детерминированности самого исследовательского поля.

Тем не менее, интеграция исторических, социологических и лингвистических знаний о тоталитарном обществе на твредой основе остается делом будущего. Эта книга является первым шагом в этом направлении. С помощью истории и теории коммуникации как интеграционного методологического приема она выводит исследователя на те свойства тоталитарного общества, которые по всей видимости, остались за пределами изучения академических дисциплин. Кроме того, этот же функциональный подход позволяет расширить анализ коммуникативных практик, обычно связанных с фашистской Италией, нацистской Германией и Советским Союзом, включая другие "локусы" (Франция, Соединенные Штаты Америки и Великобритании в 1930-е годы) или исторические контексты (пост-советские события в России и Кыргызстане). Это, в свою очередь, приводит к переоценке самого термина "тоталитарный": не являясь более идеологическим ярлыком или атрибутом исторического повествования, он приобретает свою собственную жизнь, определяющую сочетания иерархий, культурных кодов и сетей в пределах данного общества.

Несмотря на то, что книга выпущена в прошлом году, будет уместно упомянуть ее в контексте интересных публикаций 2010-2011 гг.


СОДЕРЖАНИЕ / CONTENTS:

Acknowledgments
9

Prolegomena to the Study of Totalitarian Communication
KIRILL POSTOUTENKO
11

HIERACHIES
Stalinist Rule and its Communication Practices
An Overview
LORENZ ERREN
43

Public Communication in Totalitarian,
Authoritarian and Statist Regimes
A Comparative Glance
JEAN K. CHALABY
67

Performance and Management of Political Leadership
in Totalitarian and Democratic Societies
The Soviet Union, Germany and the United States in 1936
KIRILL POSTOUTENKO
91

CODES
The Duce in the Street
Illumination in Fascism
NANNI BALTZER
125

Audio Media in the Service of the Totalitarian State?
DMITRI ZAKHARINE
157

The Birth of Socialist Realism out of the Spirit of Radiophonia
Maxim Gorky’s Project “Literaturnaja ucheba”
JURIJ MURAŠOV
177

MESSAGES
Totalitarian Propaganda as Discourse
A Comparative Look at Austria and France in the Fascist Era
ALEXANDER HANISCH-WOLFRAM
197

Violence, Communication and Imagination
Pre-Modern, Totalitarian and Liberal-Democratic Torture
WERNER BINDER
217

The Lure of Fascism?
Extremist Ideology in the Newspaper Reality Before WWII
JOHN RICHARDSON
249

POST-TOTALITARIAN COMMUNICATION?
Uneasy Communication in the Authoritarian State
The Case of Hizb ut-Tahrir in Kyrgyzstan
IRINA WOLF
275

Afterthoughts on “Totalitarian” Communication
ANDREAS LANGENOHL
301

Authors
313

Из вступительной главы книги ("Prolegomena to the Study of Totalitarian Communication", by KIRILL POSTOUTENKO):

This book is devoted to a double-faced concept which simultaneously looks at two different research traditions. Depending on the weight attached to one or another side, one could interpret totalitarian communication either as an attribute of totalitarian society or as a special case of social communication. Up to date, the first approach has proved to be significantly more popular, but its efficiency—some notable exceptions aside—leaves much to be desired, as many scholars may well have sensed: the recent proposal to move “beyond totalitarianism” (Geyer and Fitzpatrick 2009) was prepared by innumerable subversion attempts, including, but not limited to, the breakup of the term(“totalitarianisms”) or encroachment upon its referential jurisdiction (“totalitarianism and authoritarianism. . . /fascism. . . dictatorship. . . etc.”).

The difficulties are not confined to the fact that such a semantically vague and ideologically contested term as “totalitarianism” is neither clear enough nor sufficiently differentiated to serve as a strong a priori foundation for any sensible deductions. Nor they are limited to the general preoccupation with the large-scale practices (propaganda) and preferred communication channels (mass media). The crucial problem seems to be the underlying perception of totalitarian society as a special structure composed from ready-made political, moral and epistemic inequalities between leaders and followers, tyrants and victims, messengers and recipients etc. Communication, in this model, merely amalgamates existing dichotomies, producing synergies needed for highlighting the gaps (something like ‘immoral tyrannic messengers manipulate recipients’). As long as communication is treated as a kind of courier service facility within the state apparatus, its crucial role in shaping and maintaining social distinctions and cohesions will remain unexplored. Besides, the absolutization of social and cognitive gaps within the society makes totalitarian communication at once superfluous (gaps do not change anyway), improbable (non-relational distinctions within society?) and incomparable to its non-totalitarian equivalents (no systemic identity, separable from “social structure”, is displayed).

Hence most of the authors of this volume reject this approach, explicitly or implicitly, and try tomove, as much as possible, in the opposite direction. “As much as possible” means first and foremost taken for granted the basic distinction between leaders [executives/rulers] and followers [subordinates/subjects]. To be sure, this difference can (and eventually should) be formulated in communicative terms, but at this point none of us, it seems, really knows how to link its variations to any meaningful differences between totalitarian and non-totalitarian communication. All other dichotomies are seen as variables—including the very distinction between the “totalitarianism” and “democracy”. In fact, although the focus on the usual suspects (such as Nazi Germany, Soviet Union, Fascist Italy) remained in force, an attempt was made to replace the Manichean dichotomy ‘totalitarian’/‘non-totalitarian’ with a sliding scale. In particular, the three poster examples were juxtaposed with the cases that could be reasonably described as totalitarian by analogy (the Vichy France), as well as with borderline phenomena such as seasoned democratic systems with the extreme executive power (the ‘New Deal’ USA or France under Charles de Gaulle) or young democracies with strong kinship identities (post-Soviet Kyrgyzstan), or even democracies developed at the cost of disempowered autocracy (United Kingdom).


Больше информации об этом издании можно найти здесь.