"Империи над Европой: взгляд из Копенгагена"
Андрей Макарычев
Термин «империя» постепенно возвращается и реабилитируется, становясь фигурой речи среди вполне либерально мыслящих авторов. Некоторые из них собрались в ноябрe 2008 г. в Копенгагенском университете на конференции «Империи над Европой».
Когда о какой-стране говорят как о «новой империи», то это всё чаще звучит не как обвинение, а как поздравление. Из политики слово это перекочевало в литературу, кинематографию и рекламу. Об имперскости говорят буквально повсюду - в Америке, Европе, России. Организатор конференции, работающий в Копенгагене британский профессор Ноэль Паркер (Noel Parker) объяснил это реакцией на то, что в современных международных исследованиях существует явный уклон в сторону изучения природы «глобального беспорядка». Но ведь кто-то должен изучать и то, как структурируются, упорядочиваются международные отношения. Империи – это и есть «производители порядка». И первая, и вторая мировые войны, равно как и «холодная война», представляли собой арену противостояния различных имперских моделей. Да и суть процессов в мировой политике начала 21 века состоит в поиске замены неудавшейся попытке США стать единственной империей глобального масштаба.
Страсти по империи – это, по словам немецкого участника Андрэаса Бенке (Andreas Behnke), выражение «ностальгии по власти» в условиях анархии. Но, по справедливому замечанию его американского коллеги Эдварда Родза (Edwards Rodes, университет Ратгерса), не всё, что создаёт порядок, называется империей. Да и вообще, является ли порядок высшей ценностью, ради которой следовало бы приносить в жертву политическое разнообразие? Кроме того, анархия может рассматриваться в качестве противоположности империи только с точки зрения теории международных отношений, в то время как с точки зрения политологии антитеза империи – это республика.
В новейшей литературе имперская модель поведения определяется по-разному. Например, Натали Точи (Nathalie Tocci) утверждает, что империя руководствуется неким нормативным (ценностным) идеалом, но ради его достижения не опирается на международные институты . Иными словами, империи – это такие политические субъекты, поведение которых можно понять в рамках логики безопасности, предполагающей не только возможность, но и неизбежность исключительных, чрезвычайных (по Карлу Шмитту) мер в обход существующих «правил игры». Противоположностью империи в таком случае становится «институциональная власть», определяемая как способность влиять на поведение других акторов посредством институциональных ресурсов .
Этот подход, таким образом, формулирует главную дилемму: «выживание по правилам» (институциональная модель безопасности) или «выживание на основе исключений» (имперская модель). Анализ последних событий подсказывает, что Евросоюз скорее склоняется к первому варианту, в то время как США – ко второму. Перефразируя Роба Уокера (Rob Walker), «выживание по правилам» - это формула «международного» (the international), а «выживание на основе исключений» - это формула «имперского» (the imperial). «Имперское» и «международное», как полагает бразильский политолог Пауоло Эстэвэш (Paolo Esteves), взаимно исключают друг друга. Примерно об этом писали Антонио Негри и Майкл Хардт: их «всеобщая Империя» «устраняет международное», поскольку стирает различия, выражаемые государствами. «Международное» в данном контексте означает не только общий принцип формирования (со)общества наций; но и технологию «нормализации» (практически по М.Фуко) государств, отказывающихся следовать доминирующим нормам.
И всё же, является ли потенциальной империей Европейский Союз? Сами европейцы часто склонны дать положительный ответ на этот вопрос. Даже Дания устами историка Уффе Якобсена (Uffe Jakobsen) провозгласила себя имперской нацией. Владеет же она крупнейшим на планете островом – Гренландией, да и датские посольства по всему мусульманскому миру (особенно после «карикатурного скандала») громят столь же интенсивно, что и американские. К тому же, по слухам, у датского премьера Андерса Ф.Расмуссена есть «имперские амбиции»: говорят, после ухода со своего нынешнего поста он намерен создать и возглавить Международную организацию по изменению климата. Впрочем, столь смелые аналогии были встречены двумя ироничными замечаниями. Первое состояло в том, что «Дания достигла успеха не потому, что она – империя, а потому, что она смогла убедить Америку заплатить за её безопасность» (Ларс Касперсен). Вторая ремарка касалась того, что если признать имперский характер Дании, то следующим в этом списке будет, вероятно, Люксембург, чьи имперские корни можно, при желании, генеалогически проследить через биографии немецкий королей. Да и «гренландский аргумент» не работает в полной мере: как раз после конференции там прошёл референдум, по результатам которого этот остров будет двигаться к большей автономии от Дании.
Эдвард Родз продолжил излагать сомнения в отношении имперской сущности Европы, но в весьма деликатной форме: «если Европа – это империя, то тогда речь идёт о чрезвычайно эластичном термине». Например, где у этой империи центр? Где её вооружённые силы? В принципе, уже этих нескольких фраз хватило бы для долгой дискуссии. Реакция европейцев на слова американского коллеги была разной. Вариант первый: «Мы же дали вам номер, по которому можно звонить при необходимости!» (прямой намёк на фразу Генри Киссинджера о том, что Европа не может претендовать на важную роль в мировой политике до тех пор, пока у США не будет телефона того, к кому можно обратиться при решении конкретных вопросов»). Вариант второй: «Да, у нас нет центра, но зато есть периферия», которую мы, как можем, подтягиваем к европейским стандартам демократии (в конце-концов, членство в ЕС является единственной гарантией относительно успешной пост-коммунистической трансформации, поскольку вне Евросоюза позитивных примеров такого рода просто не существует). Вариант третий: как когда-то Византия, сегодня ЕС через Европейскую политику соседства (ENP) решает струю, как мир, имперскую проблему – взаимодействия с «новыми варварами». Впрочем, эти заявления были встречены достаточно критически: по справедливому замечанию профессора Алексея Миллера (Центральноевропейский университет, г.Будапешт), в отличие от ЕС, Византийская имперская идея была основана на сильной религиозной идее. Если уж сравнивать, то тогда получится, что США с большим правом могут претендовать на исторические аналогии с Византией: конфессиональные основания внешней политики в Америке выражены гораздо сильнее, чем в «пост-христианской Европе».
Так разговор плавно переместился на Соединённые Штаты. Датский исследователь Питер Банг (Peter Fibiger Bang) предположил, что Pax Americana – это одно из возможных «лекарств» против «государств-неудачников» (а некоторые полагают, что и против терроризма тоже). Американцы, впрочем, были скромнее. Эдвард Родз высказал мысль о том, что есть нации, сознательно создающие империю, а есть те, которые становятся империями не в результате целенаправленных действий, а из-за сложившейся расстановки сил в мире. Без сомнения, американский коллега имел в виду свою собственную страну. «Случайная империя» - так назвала эту модель Линда Бишай (Linda Bishai) из Американского института мира (USIP). Другими словами, порядок – это не цель, а продукт империи под названием США. Кроме того, большой изъян в американской имперской логике, существенно отличающей её от римской, состоит в отсутствии института дани: «сама дискуссия о том, уходить или не уходить из Ирака, стала возможна из-за отсутствия сбора дани в пользу США, иначе разговор на эту тему был бы неактуален».
А как смотрится на этом фоне Россия? Алексей Миллер заверил, что главная проблема сегодняшней России – это не империализм, а ирредентизм, то есть стратегия возврата территорий, которые часть политической элиты считает исконно российскими. В подтверждение этого тезиса – лишь одна фраза известного московского журналиста: «Новые рубежи России ещё только складываются. Почти все нынешние границы (особенно после признания независимости Косово) условны» . Что касается имперского инстинкта, актуализированного августовской войной против Грузии, то здесь, по словам профессора Миллера, столкнулись две возможные стратегии: одну из них можно условно назвать «советской» (смещение М.Саакашвили и замена его на более лояльную к РФ фигуры), а другую – «романовской» (желание обеспечить себе свободу рук и демонстрация дискомфорта от неучастия РФ в «концерте великих держав»). Победа второй, имперской традиции, означает движение в сторону такой модели внешней политики, которую финский автор Пами Альто назвал «управлением великих держав» (great power management) на основе баланса сил . Вот, собственно, и весь «российский империализм».
***
В самом конце конференции сложилось впечатление, что дискуссия зашла в тупик. Косвенно это подтвердил Алексей Миллер, предложивший продолжить дальнейшее обсуждение в двух отдельных аудиториях – среди политологов и историков, которые не задаются политически острыми вопросами и поэтому остаются нейтральными. Однако нейтральность в разговоре об империи вряд ли возможна в принципе: сама постановка вопросов, выносимых на обсуждение, чаще всего несёт в себе неустранимые следы нормативности.
Спору нет: сегодня каждый может провозгласить себя империей, что скорее свидетельствует о нехватке слов, с помощью которых мы описываем действительность. Например, можно согласиться с Эдвардом Родзом в том, что сравнение Древнего Рима и США при помощи одного и того же «словаря» может больше скрыть, чем прояснить. Но, с другой стороны, нет «правильных» и «неправильных» слов. Есть те, кто полезны и бесполезны. Империя всё же относится к числу первых.
